— Не бойтесь… не бойся ничего, Надина! — прервал я, отогревая моими поцелуями ее оледеневшие руки. — Мы одни, совершенно одни, и никто в целом мире не узнает…
— Но ты, Александр, что можешь ты подумать о женщине, которая решилась на такой безумный поступок? О, мой друг, не обвиняй меня!
— Что ты говоришь, Надина, мне обвинять тебя!
— Ах, Александр! Ты мужчина, ты не поймешь меня! Быть так близко от тебя, знать, что ты болен и не видеться с тобою, не слышать твоего голоса — нет! это было выше всех сил моих! Если б ты знал, что я вытерпела! Сколько раз в эти бесконечные ночи тоски и страданий я думала: он здесь один, он болен, и никто не позаботится о его покое! Бедный друг мой! Ах, я отдала бы полжизни, чтоб в эту минуту быть твоей сестрою, чтоб иметь право провести всю ночь без сна у твоего изголовья, усыпить тебя в моих объятиях, перекрестить с любовью, когда ты заснешь…
Вдруг послышался стук кареты; она остановилась у моего крыльца.
— Эй, кто тут? Человек! — сказал кто-то громко в передней.
— Боже мой! — шепнула Надина. — Это голос моего мужа.
Лишь только она успела спрятаться в мой кабинет и захлопнуть двери, вошел ко мне Алексей Семенович Днепровский.
— Здравствуйте, Александр Михайлович! — сказал он. — Вот холостая-то жизнь: ни одной души в прихожей! Ну, что, как ваша нога?
— Немного лучше, — отвечал я таким странным голосом, что Днепровский испугался.