— Ну, видно, старшие-то тебя порядком напугала — прервал мой опекун, указывая с улыбкою на свою дочь и жену, — не смеешь про свою прежнюю службу доброго слова вымолвить, а вспомни-ка, Бобылев, старину! Помнишь, как мы с тобой под Абесферсом…
— Эх, не извольте говорить, ваше высокородие! Не мутите душу!
— То-то же! Да и то правда, что об этом толковать — дело кончено!.. Послезавтра, Сашенька, ты получишь подорожную из города, а там отслужим молебен, да и с богом! Ну, нахмурились!.. Опять плакать!.. Полно, жена! Машенька!.. Что, в самом деле?.. Ведь не навеки расстаетесь!
— Да уж позволь ему, Иван Степанович, — сказала Авдотья Михайловна, — хоть через год-то приехать в отпуск.
— Эх, полно, матушка! Уж я вам сказал, что этого не будет. Дайте ему хоть три годка-то сряду послужить порядком.
— Да ведь Москва не так далеко отсюда, — проговорил я робким голосом, — я в три недели успею побывать у вас и воротиться.
— Нет, мой друг Сашенька! — прервал Иван Степанович. — Это дело решенное: ты три года сряду не увидишься с твоей невестою. Я очень люблю тебя, не сомневаюсь в твоей привязанности к моей дочери, но ты еще ребенок, ничего не видел, ничего не испытал, почему знать: быть может, любовь твоя к Машеньке одно ребячество.
— Как! — вскричал я. — Вы можете думать!..
— Не только могу, но должен, мой друг! Послушай. Если ты точно ее любишь, то три года не убавят ни на волос твоей любви, если же это одна детская привычка, то не лучше ли и для тебя и для нее, когда ты догадаешься об этом перед свадьбою, а не после свадьбы? В эти три года ты успеешь поверить собственные твои чувства, ты будешь встречать девиц и прекраснее и милее Машеньки…
— О, это невозможно!..