— Уж нечего сказать, точно, разбойники! — прервал почтальон. — Вот и теперь, посмотрите, что они с вас заломят.
— Да на что нам вольных? — закричал Егор. — Ведь ты сказал мне, что лошади через час придут?
— Нет, батюшка! И часика два потерпите! Кто их знает? Будут дожидаться на той станции попутчика, а там часа три, четыре надо лошадям дать выстояться.
— Так сыщи мне вольных, — прервал я, — дожидаться пять часов я не намерен.
— Слушаю, сударь! — отвечал смотритель, выходя вон.
— Эх, батюшка Александр Михайлович! — шепнул мне Егор. — Догадки в вас вовсе нет: уж я вам мигал, мигал! Сказали бы, что будете дожидаться, так и за двойные прогоны поедут, а теперь, посмотрите, слупят вчетверо!
Егор не ошибся: мы поехали на тройке, а с нас взяли за двенадцать лошадей.
Я давно не ездил на почтовых, говорят, что нынче станционные смотрители, с тех пор как пользуются офицерскими чинами, стали вести себя благороднее и не прижимают проезжающих, о большой Петербургской дороге и говорить нечего: там ходят теперь дилижансы, но в старину!.. Боже мой! Чего, бывало, не натерпится бедный проезжающий!.. Заметьте, однако ж: «бедный». Люди богатые или чиновные не знают этих мытарств и подчас не хотят даже верить, что они существуют на белом свете. Знатный человек мог в старину одним словом погубить станционного смотрителя, а богатый и прежде сыпал деньгами, и теперь бросает их для своей потехи, так для них всегда бывали лошади, но если у проезжающего в подорожной имелось:
«Такому-то коллежскому регистратору или губернскому секретарю давать из почтовых», — а меж тем в его кармане, сверх прогонных денег, было только несколько рублей на харчи, то он мог заранее быть уверен, что из трех станций, уж верно, на одной все лошади будут в разгоне.
— Конечно, был способ и в старину бедному человеку добиваться почтовых лошадей, — сказал мне однажды приятель, теперь человек богатый, а некогда весьма недостаточный, — но чего это стоило! Сколько надобно хитрости и терпения, чтоб расшевелить самолюбие станционного смотрителя и заменить подленькой лестью благородную синюю ассигнацию богатого человека. «Что, батюшка, лошадей нет?» — «Нет!» — «Нельзя ли как-нибудь, почтеннейший! — А почтеннейший стоит в изорванном тулупе и с подбитым глазом. — Мне, право, крайняя нужда, пожалуйста, любезнейший! — А любезнейший едва шевелит языком с перепою. — Э! Приятель, да ты, никак, покуриваешь? Дай-ка, я набью тебе трубочку, у меня славный вакштаб, да уж сделай милость, друг сердечный, дай лошадок! Что обижать своего брата чиновника!» И вот иногда сердечный друг смягчится и за то, что я произвел его в чиновники, отпустит меня часом прежде. Поверишь ли, — продолжал мой приятель, — и теперь еще не могу хладнокровно об этом вспоминать — да, да!.. Бывало, в старые годы нечиновному и бедному человеку не приведи господи ездить на почтовых.