— А где мы обедаем? — спросил Закамский.
— Разумеется, здесь, на открытом воздухе! — отвечал Возницын. — Я велел моему слуге приготовить все — вон там внизу, в роще.
— Как! В этом овраге? — сказал князь.
— Так что ж? Там гораздо лучше, здесь печет солнцем, а там, посмотрите, какая прохлада, что дерево, то шатер — век солнышко не заглядывало.
Мы все отправились за Возницыным, прошли шагов сто по узенькой тропинке, которая вилась между кустов, и не приметным образом очутились на дне поросшего лесом оврага, или, лучше сказать, узкой долины, которая опускалась пологим скатом до самого берега Москвы-реки. Колоссальные кедры, пихты, вязы и липы покрыли нас своей непроницаемой тенью, кругом все дышало прохладою, и приготовленный на крестьянском столе обед ожидал нас под навесом огромной липы, в дупле которой можно было в случае нужды спрятаться от дождя.
— В самом деле, как здесь хорошо! — сказал Двинский, садясь за стол. — Совсем другой воздух, жаль только, что эту рощу не держат в порядке: она вовсе запущена.
— А мне это-то и нравится, — прервал Нейгоф. — Не ужели вам еще не надоели эти чистые, укатанные дорожки и гладкий дерн, на котором ни одна травка не смеет расти выше другой? Признаюсь, господа, эта нарумяненная, затянутая в шнуровку природа, которую мы, как модную красавицу, одеваем по картине, мне вовсе не по сердцу, я люблю дичь, простор, раздолье…
— А эти полусгнившие, уродливые деревья также тебе нравятся? — спросил князь.
— Прошу говорить о них с почтением! — прервал Закамский. — Они живые памятники прошедшего. Быть может, под самой этой липой отдыхали в знойный день цари: Алексей Михайлович и отец его, Михаил Федорович[68], быть может, под тенью этого вяза Иоанн Васильевич Грозный беседовал с любимцем своим Малютою Скуратовым[69] и пил холодный мед из золотой стопы, которую подносил ему с низким поклоном будущий правитель, а потом и царь русский, Борис Годунов[70].
— Все это хорошо, — сказал князь, принимаясь за еду, — а попробуйте-ка этот паштет: он, право, еще лучше.