— Не поздно ли? Оно писано с лишком два года назад. Да и к чему мне заводить новые знакомства? Я и так не успеваю визиты делать.
— Что, Нейгоф, молчишь? — сказал Закамский. — Я вижу, ты любуешься этими деревьями?
— Да! — отвечал магистр, вытряхивая свою трубку. — Я люблю смотреть на этих маститых старцев природы: ожившие свидетели давно прошедшего, они оживляют в моей памяти минувшие века, глядя на них, я невольно переношусь из нашего прозаического века, в котором безверие и положительная жизнь убивает все, в эти счастливые века чудес, очарований — пленительной поэзии…
— И немытых рож, — подхватил князь, — небритых бород, варварства, невежества и скверных лачуг, в которых все первобытные народы отдыхали по уши в грязи, если не дрались друг с другом за кусок хлеба.
— Не правда ли, Закамский, — продолжал Нейгоф, не обращая никакого внимания на слова Двинского, — здесь можно совершенно забыть, что мы так близко от Москвы? Какая дичь! Какой сумрак под тенью этих ветвистых дерев! Я думаю, что заповеданные леса друидов[74], их священные дубравы, не могли быть ни таинственнее, ни мрачнее этой рощи.
— Я видел в Богемии, — сказал Закамский, — одну глубокую долину, которая чрезвычайно походит на этот овраг, она только несравненно более и оканчивается не рекою, а небольшим озером. Тамошние жители рассказывали мне про эту долину такие чудеса, что у меня от страха и теперь еще волосы на голове дыбом становятся. Говорят, в этой долине живет какой-то лесной дух, которого все записные стрелки и охотники признают своим покровителем. Он одет егерем, и когда ходит по лесу, то ровен с лесом.
— Эка диковинка! — прервал Возницын. — Это просто леший.
— Они, кажется, называют его вольным стрелком и говорят, что будто бы он умеет лить пули, из которых шестьдесят попадают в цель, а четыре бьют в сторону.
— Надобно сказать правду, — подхватил князь, Германия — классическая земля всех нелепых сказок.
— Не все народные предания можно называть сказками, — прошептал сквозь зубы магистр.