— Вы, господа северные жители, — сказал он, — ни когда не поймете нас, живых, пламенных детей юга, то, что представляется вашему воображению, мы видим в самом деле, вы переноситесь иногда мыслью в прошедшее, вспоминаете о нем, а для нас оно становится настоящим. Когда я говорил с вами о древнем Риме, века исчезали и вечный город подымался из своих развалин, я видел его — я жил в нем… Смейтесь, господин русский, смейтесь! Наши итальянские вулканические головы кажутся вам полоумными — пусть так! Но мы живем двойною жизнью, для нас и среди русских снегов будут цвести розы, наше южное воображение украсит померанцевыми цветами, усыплет золотыми апельсинами и ваши гробовые сосны, и эти мертвые однообразные березы, оно растопит вечные льды Сибири и разрисует прозрачной лазурью туманные небеса вашей родины. Что нужды, если обман не истина, когда этот обман делает нас счастливыми.
— Посмотрите, посмотрите! — прервал я. — Вот едет назад та самая коляска, которая чуть-чуть вас не задавила.
Незнакомый поднял глаза. В коляске сидел развалясь какой-то франт, он посматривал гордо на проходящих, иным кланялся, по римскому обыкновению, рукою, другим отвечал на низкие поклоны едва заметной улыбкою и так явно чванился и важничал своим нарядным экипажем, с таким пренебрежением смотрел на всех бедных пешеходов, что вот так и хотелось плюнуть ему в лицо.
— А! — вскричал незнакомый. — Да это кавалер Габриелли! Так он-то хотел задавить меня? Бедняжка!
— Однако ж у этого бедняжки славный экипаж, — сказал я шутя.
— Да не долго он им провладеет.
— А что, видно, из последних денег?.. Тьфу, батюшки! Какие лошади, какая упряжь!
— Да, это правда, — сказал незнакомый, — все хорошо, кроме кучера.
— Помилуйте! Чем же он дурен? Посмотрите, какой молодец!
— Ну нет, не очень красив собою.