— Целый батальон пехоты и эскадрон конницы.
— Кто ж посылает фуражировать такие сильные отряды?
— Кто? да французы. Ты жил затворником у своего Сеземова и ничего не знаешь: им скоро придется давать генеральные сражения для того только, чтоб отбить у нас кулей десять муки.
У мирской избы сидел на скамье начальник отряда и некоторые из его офицеров. Кругом толпился народ, а подле самой скамьи стояли сержант и семинарист. Узнав в бледном молодом человеке, который в изорванной фризовой шинели походил более на нищего, чем на русского офицера, старинного своего знакомца, начальник отряда обнял по-дружески Рославлева и, пожимая ему руку, не мог удержаться от невольного восклицания:
— Боже мой! как вы переменились!
— Он очень был болен, — сказал Зарецкой.
— Это заметно. А запретил ли вам лекарь пить вино?
— Моим лекарем была одна молодость, — сказал с улыбкой Рославлев.
— О! так с этим медиком можно ладить! Эй, Жигулин! бутылку вина! Не знаю, хорошо ли: я еще его не пробовал.
— Я вам порукою, что, хорошо, — сказал один смугловатый и толстый офицер в черкесской бурке.