— Слышу, — отвечал Глинский, посматривая робко вокруг себя, — но только я никаких гостей не жду.
— Постойте-ка, дядюшка, — прервал Заруцкий, — никак, ваш рассказ на деле свершается? Слышите ли, какой гул идет за дубовой рощею?
— Видно, ветерок разыгрался, — сказал Иван Алексеевич, взглянув на окно. — Ведь здесь как подымется погода, так по оврагам и перелескам пойдет такой вой, что и боже упаси!.. Да не перерывай меня, племянник!.. Ну, вот опять сбил!.. Да!..
— Но что ж мы стоим у дверей, — продолжал Сицкий, — подведи меня к молодым.
— Вот они! Прошу любить и жаловать, — сказал хозяин, подходя с своим гостем к столу, за которым сидели новобрачные.
— Ба, ба, ба! — вскричал Сицкий, отступая с удивлением назад. — Что это?.. Уж не мерещится ли мне?.. Нет!.. Так вот твой зять! — промолвил он, указывая на Сокола, который вдруг побледнел как мертвец.
— Ну да! Чему ж ты дивишься?
— И ты выдал за него свою дочь?
— Так что ж? Он дворянского отродья, служил жильцом в Москве и хоть роду не знаменитого…
— Да, братец, да! Он точно роду не знаменитого, — подхватил с громким хохотом Сицкий, — его мать была цыганка, а отец — татарин.