— Ты лжешь! — закричал Глинский.
— Да если я лгу, так что ж твой дорогой зять не вымолвит ни словечка? Иль у него язык отнялся?
В самом деле, Сокол сидел как приговоренный к смерти и не только не мог выговорить ни слова, но не смел поднять глаз и взглянуть на своего тестя.
— Не ведаю, служил ли он жильцом в Москве, — продолжал насмешливо Сицкий, — а знаю наверно, что во всей лагерной челяди панов Лисовского и Сапеги[76] не было ни одного коновала досужее и коновала удалее твоего любезного зятюшки.
Около минуты просмотрел Глинский молча на своего зятя; вдруг глаза его засверкали, и он сказал грозным голосом:
— Все равно! Теперь он зять мой и, если кто-нибудь дерзнет порочить Андрея Сокола…
— Да разве его зовут Соколом? — спросил Сицкий.
— А почему же и не так? Он молодец из молодцов и поделом прозывается ясным Соколом.
— О, если так, то прошу прошенья! — подхватил Сицкий. — Коли он заелся в чины, так, видно, в самом деле был на службе царской. Шутка ли, подумаешь! Из коршунов махнул прямо в соколы.
— Из коршунов? — вскричал Глинский.