Ветер бушевал по лесу, мелкий дождь, как сквозь частое сито, лился на размокшую землю. Еще на деревянной каланче не пробило и шести часов, а на дворе уже было так темно, что хоть глаз выколи. Мы все собрались в кабинет. Хозяин, Кольчугин, исправник и я сидели вокруг пылающего камелька, а Заруцкий и Черемухин расположились преспокойно на широком диване и, куря молча свои трубки, наслаждались в полном смысле сим моральным и физическим бездействием, которое итальянцы называют: far niente[23].
— Ну, погодка! — сказал наконец Кольчугин, прислушиваясь к вою ветра. — Хоть кого тоска возьмет.
— И, полно, братец! — прервал Иван Алексеевич. — Да это— то и весело. Что может быть приятнее, как сидеть в ненастный осенний вечер с хорошими приятелями против камелька, курить спокойно свою трубку и, поглядывая на плотно затворенные окна, думать: Вой себе, ветер, лейся, дождь! Бушуй, непогода! А мне и горюшки мало! Что и говорить! Умен тот был, кто первый вздумал строить дома.
— И делать в них камины, — прибавил исправник, подвигаясь к камельку.
— Не равен дом, господа, — сказал Кольчугин, вытряхивая свою пенковую трубку, — и не в такую погоду не усидишь в ином доме. Я сам однажды в сильную грозу и проливной дождик решился лучше провести ночь под открытым небом, чем в комнате, в которой было так же тепло и просторно, как в этом покое.
— А что? — спросил исправник. — Видно, хозяева были тебе не очень рады?
— Ну нет! Один хозяин обошелся со мною довольно ласково, да от другого-то мне туго пришлось; хоть и он также хотел меня угощать, только угощенье-то его было мне вовсе не по сердцу!
— Вот что! — сказал Иван Алексеевич. — Да это, видно, брат, целая история.
— Да, любезный, такая история, — продолжал Кольчугин, набивая снова свою трубку, — что у меня и теперь, лишь только вспомню об этом, так волос дыбом и становится.
— Что вы это говорите! — вскричал Заруцкий. — Антон Федорович! Помилуйте! Вы человек военный, служили с Суворовым, а признаетесь, что чего-то струсили.