— Да, покамест! — отвечал Тишкевич. — Войти-то в нее мы вошли…
— «В граде крепкий вниде премудрый, — перервал, заикаясь, Опалев, — и разруши утверждение, на неже надеяшася нечестивии!»
— Вот то-то и худо, что не вовсе разрушили, — продолжал Тишкевич. — Ну, да что об этом говорить! Наше дело рубиться, а об остальном знают лучше нас старшие.
— И ведомо так, — сказал Лесута. — Когда я был стряпчим с ключом, то однажды блаженной памяти царь Феодор Иоаннович, идя к обедне, изволил сказать мне: «Ты, Лесута, малый добрый, знаешь свою стряпню, а в чужие дела не мешаешься». В другое время, как он изволил отслушать часы и я стал ему докладывать, что любимую его шапку попортила моль…
— Не о шапке речь, — перервал хозяин, — изволь допивать свой кубок! Да и ты, любезный сосед, — продолжал он, обращаясь к Замятие, — прошу от других не отставать. Допивай… Вот так! люблю за обычай! Теперь просим покорно вот этого…
— Ни, ни, боярин! — отвечал Замятня, с трудом пошевеливая усами, — сказано бо есть: «Не упивайся вином».
— Да это не вино, а наливка!
— Ой ли? Ну, если так, пожалуй! Наливку пить закон не претит.
— Вестимо, нет, — примолвил Лесута. — Покойный государь, Феодор Иоаннович, всегда, отслушав вечерню, изволил выкушивать чарку вишневки, которую однажды поднося ему на золотом подносе, я сказал…
— Моя хоть и не на золотом подносе, — перервал хозяин, — а прошу прикушать!.. Ну что, какова?