Он остановился и ощерил зубы. Мы с Семкой рассердились. Нашли по хорошему сучку и — на него.
— Ах ты, дрянь такая! Пошел тогда отсюда! Пошел вон!
Я как запустил в него сучком своим, так он сейчас же удрал.
А мы пошли дальше. Шли, шли, вдруг смотрим — впереди иле, недалеко, срубленное дерево. Не срубленное, а его пилой спилили с двух сторон. На пеньке, в ложбинке, лежит что-то серое, рыжеватое. Семка говорит — заяц, я говорю — нет. Пригляделись получше — верно, заяц, одно ухо видать.
Мы долго на цыпочках искали, нашли здоровую дубинку, начали подкрадываться. Я шел впереди. Семка сзади. Мы смотрели под ноги, чтобы не хрустнуть веткой. Мы даже дышать старались тише. Но тут мне пришло в голову: «А что, если это мать и ее где-нибудь дожидаются дети? Тогда ведь нехорошо убивать ее».
Я остановился, чтобы сказать это Семке, и наступил на ветку. Она чуть треснула. Заяц рванулся, и мы увидали, что их там было два целых. Да красивые, оба со звездочками на лбу. Вот бы поймать таких живыми!
Тут, откуда ни возьмись, опять эта собака. Как бросится на них! Они повернули назад, в разные стороны. Но она враз настигла одного. Мне показалось, что она только дотронулась до него носом. Он лег и перестал двигаться. Собака бросилась за вторым. Мы подошли — у зайчика вся голова красная. Семка говорит:
— Бежим скорей, тятям скажем.
Мы схватили горшок и понеслись.
Пашня была близко. Мы выбежали из леса — наши сидят под деревом, обедают. Я только начал им рассказывать, Иван Федорович вскочил на ноги.