На другой день, в обед, Семка вышел с узелком, В узелке был горшок, а в горшке жареная утка, Мать его так обрадовалась уткам, что даже с кровати встала. Она одну сварила себе, а другую сжарила и велела отнести Ивану Федорычу на пашню.
— Давай отнесем: он ведь заслужил, — правда, Гриша? Пять штук ухлопал, это тоже не всякий умеет. Мы и твоему отцу дадим немного.
— Пожалуйста, без вас обойдемся. Наш тятя, если захочет, так сто штук убьет. Он волка один раз и то убил…
— Да что ты врешь! А ну-ка, скажи, какой он, волк? Если вы убили, так ты же видал его.
— Нет, я тогда еще маленький был. Он только рассказывал мне.
— Ну, ладно. Пусть будет по-твоему, только пойдем скорей. Они опять взяли с собой ружья. Может, они вечером возьмут нас на охоту.
Туда, где наши пахали, были две дороги: одна кругом — по ней на телегах ездят; другая прямо через лес. Мы пошли прямо. Чего нам бояться в лесу? Идем, разговариваем, смеемся. Потом оглянулись — сбоку от нас какая-то собака. Немножко на нашего Тумана похожа. Лоб широкий, сама вся серая, а нос черный. Я хотя сразу узнал, что это не Туман, но все-таки позвал его, так просто, нарочно:
— Тумочка! Тум! Поди сюда, на́!
Он глянул на меня и свернул в сторону. Отбежал немного и опять пошел за нами. Я еще раз позвал его, строже:
— Ну, поди сюда! Туман! Иди сюда скорей! Вот, смотри: хлебца, на́, на́!