Но тут, пока меня держали, я нечаянно глянул туда, на народ. Там было темно. Не то что людей, даже лиц не видать. Одни глаза — тысяча, наверно. И все на меня смотрят. Я хотел отвернуться — и опять глянул, поближе, в первый ряд. Там сидели Митька, Серега, Васька… Эх ты, а это кто? Алёнка! Ну да, она. Вот тебе раз! А говорила — не придет…
Наверно, я долго смотрел туда. Когда отвернулся, председатель из будки сердито шептал мне:
— Да говори же ты, поросенок! Гришка, а Гришка!
Передо мной стоял урядник. Надо было ему говорить что-то, а я все забыл. Председатель захрипел на меня из будки:
— Да ты что, очумел, что ли? Вот гад!
У меня все перепуталось, и я, — должно быть, со страху, — заорал точь-в-точь как председатель:
— Да ты что, очумел, что ли? Вот гад!
Не глядел в будку — председатель шипит:
— Ах, паршивец! Ах, поросенок грязный! Так бы вот и стукнул тебя!
Урядник тоже сбился и повторяет за ним: