В третий раз Серый бежал, бежал и вдруг остановился на самой середине двора. Я не успел схватиться за гриву и перелетел через его голову. Ударился я не больно, даже не почуял ничего. Только вышло смешно: я упал и лежу, не встаю. Семка спрашивает: убился? А я ничего не вижу и не слышу. Потом очухался и сразу на Серого:
— У, ты, старая дубина! Тоже еще хитрить вздумал. Смотрю — он уже спит. Глаза закрыты, нижняя губа висит, за ней торчат желтые зубы. А дышит тяжело — в точности, как дедушка Федор, когда устанет. Бока высоко подымаются и опускаются. Мне стало жалко его, и я сказал:
— Сема, давай, правда, совесть иметь. Сколько он тяжестей перетаскал! Разве хорошо такого тревожить?
Сема говорит:
— Да, хитрый! Сам покатался, а как мне, так совесть иметь. Вот я покатаюсь, тогда пожалуйста.
Мы снова повели Серого под сарай. Он обрадовался, думал — отдыхать, и шел скоро. Но, когда на него взобрался Семка, он ни за что не хотел итти. Насилу-насилу тронулся с места. Семка на радостях ударил его поводом.
— Гриша, смотри, как я: с места карьером. Гляди!
Серый нарочно взял и свернул налево, где нет прореза в крыше. Семка бьет его, изо всех сил тянет направо, кричит: «Трр, трр!» А он, знай свое, тянет налево.
Я кричу:
— Нагнись! Нагнись скорей, а то он тебя расшибет!