А несколько лучше и остроумнее, сравнительно с черновой рукописью, показана любовная, восклицательная, пошлость жениха: он "безумствует от восторга!" В печатном тексте Чехов одним образом -- представлением уничтожает весь пиэтет жениха; Надя вспоминает, что она "читала где-то... в романе" об этом "безумстве!" Одной фразой достигается наибольший эффект.
2. Саша -- тип "вечного студента" (он некоторым образом напоминает студента Трофимова, а Надя -- Аню из "Вишневого сада"). Вся его нигилистическая неряшливая фигура прекрасно бы гармонировала с пристрастием к богемной жизни, к пьянству и пр. В черновике таков он и есть (явственные намеки на хвастовство, пьянство). Но ведь сей тщедушный Мефистофель, толкнувший Надю на разрыв с семьей ради светлых чаяний, по своей роли в рассказе -- положительное, симпатическое лицо. И вот выбрасывается многое, что могло очернить Сашу и, наоборот, вставляется замечание о нем: "и все-таки красивый"... Так, между жалостью, гордостью и отвращением к этому человеку Чехов нашел что-то среднее, но простое и убедительное по окоему художественному правдоподобию.
Речь Саши о своем будущем попутчике по Волге -- безыменном мистике и о самом себе -- нигилисте выброшена. Вторгшийся в лирический рассказ откровенный публицистический мотив Чехов решительно отсек (как часто он мирился с ним в других своих произведениях!). Писатель увидел, что изображение современности вовсе не нуждается в злободневном перце, что, мало того, эта приправа только отяготила бы и лишила рассказ его общего смысла, заключающегося в характеристике безрассудной и прекрасной в своей безрассудности молодости.
3. Провинциальный дэнди -- жених Нади, носящий в себе многие, предварительные черты бытового, мелочного и гнусного декаденства, уже не словами Саши (как это в черновике), а своими собственными устами я удивительно к месту, изрекает себе приговор в такой великолепной тираде: "О матушка Русь, как еще много ты носишь на себе праздных и бесполезных! Как много на тебе таких, как я, многострадальная!". Блестящ этот самоуничтожающий жест жениха, убивающий в Наде, больше чем картина с нагой дамой, всякое уважение к своему "нареченному".
Еще более к месту проделана и другая операция с женихом. Течение событий было бы далеко от правдоподобия, если бы был оставлен эпизод с посещением женихом Надиного дома после ее бегства. Мог ли он пренебречь учиненным Надей скандалом на весь город, над его именитым именем, т.-е. быть рыцарем, верным своей прекрасной даме? Не мог, ибо, не показана нигде в рассказе (кроме "безумства от восторга"!) его любовь к невесте. Чехов сцену эту выбросил. Зато ввел прямо противоположную, перенеся черты благородства с жениха на Надю: дразнящий, оскорбительный крик мальчишек по адресу Нади: "Невеста!" девушка переносит стоически (второе "предостережение" жизни...).
На этом и остановился. Заметьте: как легко, при добром желании, увидать в этих купюрах и заменах всевозможные "тенденции" Чехова. Можно было бы привести и другие -- схожие и противоположные по своему происхождению -- примеры (штриховка образов матери и бабушки Нади), но и из приведенного видно, как достигал Чехов своей цели, и что поиски художественного правдоподобия играли важнейшую роль в создании рассказа.
А. П. Чехов старался прежде всего освободить свой рассказ от балласта. Конечно, это выбрасывание материала он делал, руководствуясь требованиями своего разума и чувства, которые были воспитаны его временем и его социальной сущностью, но отсюда еще далеко до некритического "инкриминирования"...
"Литературная газета", No 14 , 1929