— Может, и Филя уже молотит? — сказал я.
— Что же не молотить, глаз не рука, пустяк.
Дом Фили с небольшим палисадником. Возле крыльца нас встретила собака и залилась, как чумовая. Мы вошли в просторную избу, опешили. Что за базар! На полу, на лавках, на столе — всюду стружки, щепки, тесины, инструменты, бумага и… множество икон. Стояли иконы на скамейках, лежали ничком па полу, некоторые чуть видны из‑под стружек, а среди всего этого сам Филя. Он стоял к нам спиной и, нагнувшись, усердно строгал коротенькую доску.
— Бог помочь, Филипп Егорыч! — громко окликнул я.
— Ага, — обернулся он к нам, — спасибо. Проходите, садитесь.
— Куда садиться‑то? Святые все места заняли.
— Мы их отстраним, — и Филя начал убирать иконы со скамейки. Он был явно смущен нашим приходом, а больше всего, вероятно, тем, что застали его за такой работой.
— Починкой занялся? — спросил я его, усаживаясь возле Серафима Саровского.
— Да, святых в порядок привожу.. Но это Я так, на первых порах. Мухи их здорово засидели. Стекла‑то отец вынул, в окна вставил, а мухи и набросились. И чего они съедобного нашли в угодниках, диву даюсь. Вон, полюбуйся, как разделали богородицу: ни лица, ни риз.
— Это какая из богородиц? — спросил я Филю.