— Это неверно. В городе погодой называют вёдро. Мы — дождь. А снег есть снег. Про снег так говорят: ох, какая снежная погода. А у нас в деревне погода — снег.
— Ничего не поймешь: снег, дожжик, погода.
— Тут и понимать не надо, Марья Ильинична, — называю я ее по отчеству, хотя в семье зовут ее — кто Марьей, кто Машкой. — Просто и обыкновенно.
Болтаю, а глазами ищу хозяина. Отец Козули преспокойно сидит возле голландки, перед ним хомут. Он чинит его. Так, так, начнем с него.
— Василию Афанасьевичу бог помочь! — подхожу я к нему и протягиваю руку. — Пореже чинить, побольше носить. Чтобы не рвалось, не трепалось, чужим людям не давалось.
И он дает мне руку, пахнущую дегтем. На лице его — сдержанная улыбка. Бабы засмеялись. Вон и Меланья стоит у шкафа, сложив на груди руки. Она сухощава, Глаза у нее злые, зеленые, а нос совсем острый. Козуля в мать. Я иду к ней смело. Слышу, как сзади меня Илья пробормотал Василию: «Здорово!»
— Тетке Меланье два короба добра, три бочки серебра, полстада коров, восемнадцать бобров и тысячу рублев!
— Эх–те, черти! — расплылась в улыбке и эта хмурая баба. — Полстада. Куда мне? Грешно столько!
— Не бойся за грехи, найми меня в пастухи. Житель я местный, пастух известный.
— Заставишь тебя нынче пасти. Ишь, говорун какой. Научился в городу.