— Еще как, — соглашаюсь я. — Души в тебе не чает.
Вот дом Козулиного отца. Он состоит из трех изб и называется «семистенник». В детстве, побираясь по селам, я всегда испытывал страх перед такими домами. Еще тогда я убедился, что самые скупые, черствые и жестокие люди, к тому же еще и насмешники, живут в таких вот домах. И теперь если не со страхом, то с робостью подхожу к этой крытой тесом трехизбяной махине, построенной глаголем. Три брата Козулины живут нераздельно. Во главе у них старик, сухой, с удивительно курчавой седой бородой. Он — член церковного совета.
Во всех избах горел огонь. Значит, все в сборе. Я уже подумывал, как бы наскоро отговорить Илюшку, но бесполезно. Будь, что будет — не съедят.
И мы открываем дверь. Сени между двух изб широкие. Еще с улицы я заметил, в какой избе народ, и поэтому, чтобы скорее перебороть охватившую меня робость, открываю дверь в эту избу.
В ней много народу, и тетка тут сидит в простенке. Лицо у Нее невеселое. Озорное чувство, смешанное с отчаянностью, охватывает меня. Так бывает, когда бросаешься в холодную воду. Снимаю фуражку, усердно молюсь на богатый иконостас. Икон там — не перечесть сколько. Илюшка тоже молится и сопит.
— Здравствуйте, добрые хозяева, — громко говорю я и добавляю по–городскому: — Добрый вечер!
— Здравствуйте, — весело отвечает мне сноха.
Остальные пытливо, насмешливо, с недоумением уставились на нас, двух вояк.
— Прекрасная погода, — говорю я, а сам думаю: с чего же начать‑то?
— Погода? — переспрашивает сноха и хохочет. — Когда погода, тогда снег.