— От кого? Небось, у нее у самой вода не держится, — пояснила кума.
— Молчи, услышит, — опять шепнула мать.
А я еще более насторожил уши. Дело‑то, видимо, касается меня. Тут, как нарочно, мать велела Семке мыть в чугунке картошку, и братишка, смирный такой да тихий, вдруг так развоевался с картошкой, так усердно начал крутить палкой в чугунке, что мне стало совсем ничего не слышно. Лишь обрывки слов доходили до меня.
— Дура она, дура и есть, — громко воскликнула Мавра, видимо, не сдержав пыла.
— Хоть ты молчи, кума, — попросила мать.
— Я‑то молчалива, — привычно сказала Мавра, — я, как вон камень, — слова не выбьешь, а ей, хвастунье, язык бы отрубить.
Мать еще что‑то сказала и сокрушенно вздохнула.
— За кого же она ее метит? Аль за прынца какого? — задает вопрос Мавра.
Мать на это что‑то прошептала и начала возиться в печке. Мавра дальше пошла:
— Это где их нынче с руками–ногами взять?