Мавра рассказывает так подробно, будто следила за каждым шагом Гришки.
— Как‑то в самую полночь Гришка встал, обулся, оделся, ушел в мазанку, достал из сундука свою старенькую гармонь «саратовку», заиграл на ней так‑то жалобно, что домашние проснулись, снохи заплакали, мать запричитала. В мазанку никто не пошел, боязно было. А он плакал, видать, прощался с несчастной жизнью. Вот она какая беда! — вздохнула и прослезилась Мавра. — Утром Гришка, бледный такой, распрощался с семьей, поклонился матери в ноги, взял в свой сундучок бельишко, краюху хлебца и вышел на огород, а с огорода на гумно, а с гумна в поле и полем‑то и пошел, а куда… невесть…
— О–ох, — вздохнула мать.
Мавра — уже шепотом, с радостью в голосе, добавила:
— А ребеночек‑то все хире–е-ет.
— Дал бы ему бог.. помереть, — сказала мать.
Я кашлянул. Этого Мавре вполне было достаточно.
— Эй, солдат, проснулся? — подошла она ко мне. — Я тебе чего принесла–а, — запела она.
— Покажи.
— Ты совсем проснись.