Писарю, видимо, не хотелось уходить. Он сидел молча, совсем не волновался. А вот я сразу заволновался, все тело пронизало дрожью.
Все более голосов раздавалось за старого писаря. Вот–вот старик Григорий скажет свое слово, а тогда быть по сему. Но снова, как и в старостином деле, выступили бабы. Первая, — слышу по голосу, но не вижу, — крикнула солдатка Маша:
— На кой он нам, пропойца энтот, нужен! Пропил наши денежки.
— По шее из писарей! — крикнула вторая.
— Прошение и то за так не напишет. Все дай чего‑нибудь.
— Пущай сдает бумаги Петру Ивановичу! — крикнул чей‑то женский голос.
Вдруг наступила тишина. Я весь напрягся. Я был рад, что меня упомянули. Могли просто–напросто забыть, на ум не пришло бы никому, а теперь… теперь выкликнули, уже слышали.
— Петьку в писаря! — громче раздался второй женский голос.
— Письма иа фронт солдаткам пишет.
— И прошения. И ничего не берет.