Вон как рассудила мать.
Вошел отец. Он принес два тулупа. Лицо у отца печальное. Скулы выдались еще резче.
Мне хотелось сказать ему и матери какое‑нибудь утешительное слово, до того было их жаль.
— Вот, отец, пятого сына провожаете с мамкой?
— Пятого, — вздохом ответил отец.
— Еще двое осталось да третий вот я.
Вдруг мать всхлипнула, зарыдала. И так страшно, с таким надрывом и скорбью, что меня за горло словно клещами схватили.
В нужде и голоде, в грязи, в темной избе породила и вырастила нас мать. Сколько горя хлебнула, пока мы подрастали, сколько слез пролила, а вот подросли, начали пристраиваться к жизни — кто пастухом, кто батраком, — всех подмела война.
Я отвернулся к окну и боюсь, что вот–вот сам разревусь. Не слышу, что там причитает мать, что говорит ей отец… А большой колокол звонит часто–часто. Церковный сторож, который тоже провожает третьего сына, словно с горя, в набат ударил.
— Петя, пойдешь на молебен? — слышу голос матери, охрипший от слез.