— Да, это хорошо. Очень… — выпрямилась. — Вы знаете: Шмит, жестокий и сильный. И вот: ведь даже жестокостям Шмитовым мне хорошо подчиняться. Понимаете: во всем, до конца…
Паутинка — и смерть. Соната — и Шмит. Ни к чему, как будто, а заглянуть…
Андрей Иваныч встал из-за рояля, заходил по ковру. Маруся сказала:
— Что же вы? Кончайте, ну-у… Там же еще менуэт.
— Нет, больше не буду, устал, — и все ходил Андрей Иваныч, все ходил по ковру.
— …Я иду по ко-вру, ты и-дешь, по-ка врешь, — вдруг забаловалась Маруся и опять стала веселая, пушистая зверушка.
Победила то, о Шмите, в Андрее Иваныче, он засмеялся:
— Баловница же вы, погляжу я.
— О-о-о… А какая я была девчонкой — ух ты, держись! Все на ниточку привязывали к буфету, чтобы не баловала.
— А теперь разве не на ниточке? — подковырнул Андрей Иваныч.