У проводника черные, густые, все время взлетающие вверх брови, выдающиеся острые скулы, круглый, крепкий подбородок, и узкие яркие глаза с постоянным выражением веселого изумления. От его крепко сбитой фигуры в меховой кухлянке веет таким здоровьем, что собеседник невольно начинает ощущать прилив силы и жизнерадостности.
— Он еще про колхозы говорил. Их тогда можно будет устроить. Тракторы придут, будут землю пахать, пни выкорчевывать. Только я тогда не понял про колхозы и тракторы. А теперь я вижу ваши тракторы. Они все могут. — Проводник с любовью оглядывает колонну «Сталинцев».
Некоторое время он идет молча, но вдруг, хитровато поглядев на Козлова, говорит:
— Теперь в моем наслеге мне все завидовать будут: я первый ездил на тракторе, и я вел колонну. — Проводник еще о чем-то думает, лицо его становится серьезным и решительным. — И я теперь сам всем скажу: хватит так жить, как раньше жили, давайте скорей объединяться в большие наслеги, давайте нам скорей замечательную машину — тракторы! Это очень трудно — научиться трактористом быть? — вдруг, понижая голос, неуверенно спрашивает проводник.
— Человек, если захочет, все может сделать, — отвечает Козлов, — ты тоже можешь стать трактористом.
Проводник мечтательно закрывает глаза, затем как-то особенно пристально начинает всматриваться в машины, словно стараясь понять, сможет ли он стать трактористом.
— Василий Сергеевич, — подходит к Козлову Абрамов, — ты прошлый раз сетовал, что во время остановок все возишься с машинами — мало приходится с жизнью населения знакомиться. Давай, восполняй пробел, пойдем со мной в юрту.
— С удовольствием, но ведь сейчас заправка.
— Ладно, зайдем ненадолго, — приглашает Абрамов.
К конусообразной, обмазанной глиною юрте вплотную примыкает небольшой хатон — хлев для скота. Сейчас хатон пуст. В большие морозы хозяева держат скотину в юрте.