— Ну, бабуська, какая вы упрямая! Вы совсем меня не слушаетесь! — сказала в заключение Милочка.
Бабушка усмехнулась, а барышня, вскочив на подоконник, проворно спустилась в сад, карабкаясь по стене. Бабушка не успела и рта раскрыть, чтобы остановить Милочку от такого неприличного поступка и сделать ей надлежащее внушение, как Милочки уже и след простыл.
— Вот оно — воспитание!.. Ужас! Ужас! — брюзжала старушка, смотря поверх очков на то место окна, где за минуту перед тем ей в последний раз мелькнуло Милочкино личико, веселое, смеющееся, залитое румянцем и солнечным светом.
— Нет! Надо будет заняться ею хорошенько… быть с нею построже! — продолжала бабушка.
Но после того она уж не заговаривала с Милочкой о купанье — для того, чтобы та опять не пристала к ней с просьбой идти с ней купаться.
За обедом Евдокия Александровна опять имела случай убедиться, как плохо воспитана эта «несчастная» девочка.
— Я, бабуся, была в деревне Терентьевке… знаете тамотко, за мельницей, под горой… — рассказывала Милочка, кушая суп и с аппетитом набивая себе за обе щеки вкусные клёцки. — Я там познакомилась с Анюткой, с Фроськой, с Митькой, с Филькой…
— Господи помилуй! — вскричала бабушка, в отчаянии опуская ложку на стол. — Ты одна ходила в Терентьевку?
— Да с кем же? Разумеется, одна, — просто и совершенно спокойно ответила Милочка, ловя у себя на тарелке клёцку за клёцкой. — Ведь я же — не слепая. Водят ведь только слепых, да маленьких ребят… Какая вы, бабуся, смешная!
— Отлично! Прекрасно! Вот так барышня!.. Одна по деревням бегает, — насмешливо заметила бабушка.