— Как это — «из дому не выходите»? Ведь в церковь же ездите? — возразила Милочка.
— Вот тоже сравнила!.. В церковь, конечно, езжу.
— А знаете, бабусенька, навестить больного — все равно, что навестить Христа… заключенного в тюрьме тоже… Я уж это наверное знаю! — с жаром говорила Милочка. — Мне мамаша читала Евангелие, там это сказано… да и сама мамаша мне говорила не раз… Сходимте, милая, полечите Аксинью, право! И потом наймите какую-нибудь женщину походить за ней, пока она больна… Ну, пожалуйста, голубушка, пойдемте! Нехорошо же, бабуська, не слушаться Евангелия.
Бабушка украдкой посмотрела на Милочку, на ее блестящие глазки, на разгоревшиеся ее щеки, сердито покачала головой, поворчала о том, что «яйца курицу не учат», что она получше ее знает Евангелие, но тем не менее случилось, что через час времени Фома запряг в коляску серых одров, и «матушка-барыня Евдокия Александровна изволила поехать со двора». Она отправилась с Милочкой в Перепелкины Выселки и навестила тетку Аксинью. Бабушка расспрашивала Аксинью об ее болезни, о том, как и чем она живет; подговорила тут же какую-то старушку поухаживать за больной, обещала прислать лекарств, всякой провизии и обещала помогать ей.
Когда серые благополучно доставили в Ивановское бабушку со внучкой, Евдокия Александровна, оставшись одна, долго рассуждала сама с собой.
«Девочка добрая, конечно… Сердце у нее золотое! — шептала она про себя, взявшись за чулок: — но воспитание — ужасное… Ну, да я скоро управлюсь с ней… Скоро! Перестанет она этак вольничать!»
VI
Кого-то в самом деле прибирают к рукам
Время шло, а Милочка все еще пользовалась полною свободой: ходила навещать своих деревенских знакомых, одна бегала купаться, лазила в окна, Евдокию Александровну по-прежнему звала «бабусей» или «бабусенькой», по-прежнему вмешивалась «не в свое дело» и «совала нос, куда ее не спрашивали», — ну, одним словом, оставалась по-прежнему «вольницей».
За то сама бабушка, Евдокия Александровна, заметно изменила свой образ жизни.