Антоша расспрашивал мать о родных, в особенности о сестренке, своей любимице. Потом он с жаром заговорил о том, что только бы ему немного поправиться, и он тотчас же поедет с матерью домой и все лето проживет у нее. Экзамены, конечно, ему отложат до осени…
— Я, мамаша, по целым дням буду сидеть в садике и греться на солнце! Только дожить бы поскорее до лета… — говорил Антоша.
— Сиди, сиди, голубчик, где хочешь… грейся! — поддакивала старушка.
По щекам Антоши тихо катились слезы. Хотелось ли ему поскорее дожить до лета, или же он сам не верил тому, что говорил?
— Ну, о чем же это, родной? О чем же плакать-то? — встревожившись, говорила мать, наклоняясь к нему и нежно, ласково гладя его по голове.
— Нет! это — ничего… так… Я что-то устал… — тихо промолвил Антоша. — Я отдохну немного, может быть, вздремну… А ты, мама, посиди у меня, не уходи никуда… Мама, слышишь?.. Поцелуй меня!
— Никуда я не уйду… Куда мне идти!.. Спи, родной! Господь с тобой… — сказала мать, крепко поцеловала его в губы и в лоб, поправила ему сбившиеся волосы и стала бережно укрывать его одеялом.
— Прощай, мама! — засыпая, шептал Антоша.
— Спи, спи! Усни, голубчик!
Антоша отвернулся от нас и скоро заснул. Мы со старушкой сидели на соседней койке, то молча, то разговаривая вполголоса.