— Иди! — сказал Ринальд и пошел отворять дверь. Старуха, едва волоча ноги, переступила через порог, отряхнула с себя снег и, подойдя к очагу, присела на другой деревянный обрубок, стоявший перед огнем. Она положила у ног свою походную клюку и, вся сгорбившись, ежась и дрожа, стала протягивать к огню свои посиневшие на холоде руки с костлявыми, крючковатыми пальцами.
— Не красны же твои палаты, да и сам-то ты, молодец, что-то не весел! — промолвила старуха, оглядывая закоптелые стены и низкий, черный потолок, затканный по углам паутиной.
— Не с чего мне, бабушка, быть веселым! — отозвался каменщик.
— Что ж, так, родимый? — вопросительно посмотрев на него и приподняв свои густые, седые брови, продолжала старуха. — Горе у тебя какое-нибудь? Кручина на сердце залегла, что ли?
— Не кручина… горя особенного нет… А так, живется плохо… бедность одолела! — проворчал Ринальд.
— Да сегодня-то у тебя хватит поесть? — спрашивала старуха, наклоняясь к огню.
— На сегодня-то есть!.. — печально проговорил Ринальд, также подсаживаясь к очагу и заглядывая в котелок.
— Ну, а «завтра» будет, — само добудет! — успокаивала его гостья.
— Работы нет, почти весь город исходил, ничего не нашел… — жаловался каменщик.
— Ну, что ж! Ужо еще поищешь… завтра, может статься, будешь счастливее!