— Счастливее! — с горькой усмешкой вскричал Ринальд. — Да если я завтра и найду работу, какое ж в том счастье? Наше каменщицкое дело такое, что от него не разжиреешь… Сколько ни работай, на нем не заработаешь больше, как на кусок хлеба. Работаешь, как будто только для того, чтобы добыть кусок хлеба, и съедаешь этот хлеб для того, чтобы быть в силах опять работать с утра до ночи… И так всю жизнь, — без радости, без веселья…
Собеседники замолчали. Старуха украдкой, долго и пытливо, посматривала на Ринальда, на его понуренную голову. И порой на мгновенье бледная, холодная улыбка, как негреющий луч зимнего солнца, мелькала на ее тонких, сухих губах.
— Обедом-то своим поделишься со мной? — немного погодя, спросила старуха.
— Отчего ж не поделиться, бабушка! Угощу тебя на славу… — с горькою улыбкой ответил Ринальд.
— Вот и хорошо! Вот и ладно! — одобрительно качнув головой, промолвила гостья.
Обед тою порой был готов. Хозяин придвинул к огню небольшой стол, выложил на него из котелка уварившийся картофель, поставил солонку и, разломив пополам свой последний кусок хлеба, сказал старухе:
— Ешь, бабушка!
Та съела одну картофелину и отломила от куска несколько крошечек.
— Ешь! — угощал ее хозяин.
— Сыта! Спасибо, добрый человек! Старухе немного надо…