— Теперь, дружок, ты не изволь ходить в Ильяшево… Слышишь? Ни ногой! — сказал Вихорев сыну.
— Да отчего же?.. — робко спросил мальчик, вытаращив свои голубые глазенки и с недоумением смотря на отца.
— А оттого! — пояснил ему отец. — Нечего шляться туда! Сиди дома! А придет ужо лето, гуляй в саду, на дворе, играй, бегай в поле… Места есть, слава Богу, — и кроме Ильяшева. Земля-то не клином сошлась… Проживем! Ну их!..
— Да я ведь, папаша… Ниночке… — хотел что-то возразить мальчик.
— Что-о-о? Что такое — Ниночка?.. Ну, тебе сказано!.. И если только я услышу… — сердито заговорил Вихорев, грозя сыну пальцем. — Если только я узнаю, — я ведь не посмотрю, — сейчас в кабинет и — чик-чик… без рассуждений!.. Я ведь знаю: ты у меня — кривое деревцо… ты упрям… Ну, да я выпрямлю…
Отец говорил таким злым, раздраженным тоном, что Боря не посмел приставать к нему с дальнейшими расспросами: отец редко пугал его «кабинетом» и упоминал о «кабинете» лишь в исключительных случаях, когда бывал сильно рассержен.
Короткое отцовское «оттого» Боре ровно ничего не объяснило. Мальчик грустно понурился и замолчал.
Подобное же распоряжение — только в несколько иной форме — было сделано и в Ильяшеве.
— Прошу тебя, Ниночка, с Борей больше не видаться… Ни ты — к нему, ни он — к тебе! Баста! — сказал своей дочери Карганов, с самым решительным видом потягивая трубку.
— Что это значит, папаша? Почему мне с ним не видаться? — с величайшим изумлением и беспокойством спросила Ниночка. — И то уж несколько дней он не был у нас… Здоров ли он? Не корь ли у него?