— Слушай, предводитель команчей, — закричал Иван Григорьевич, садясь на Васину кровать, которая жалобно затрещала под его грузным телом, — ты парень молодой, мой тебе совет: становись большевиком! Старый мир, братец мой, разъехался по всем швам, и его уже не склеишь. Ну, вот посмотри на меня, ну, что я за человек? Я всю жизнь на волков охотился, а разве я о России думал? Разве я думал о людях? Ни о чем я не думал, вот теперь пришла пора расхлебывать. Нет, иди в большевики, обязательно иди! И если когда-нибудь Керенского встретишь, ты его по щекам, вот этак, вот этак!
И Иван Григорьевич выразительным жестом показал, как надо было поступить с Керенским.
— Ну, однако, надо пойти закусить. Я ведь прямо с вокзала, а теперь на поезде ехать, все равно, что в чортовой колымаге, на станциях буттерброда не добьешься, все солдатье поело!
Он пошел в кухню, а Вася бросился на чердак в надежде увидать там Федора.
Но Федора на чердаке не оказалось, не было и мешков с револьверами.
Вдруг в углу чердака за грудой хлама что-то зашевелилось, и Васе, показалось, что на фоне слухового окна обрисовалась человеческая голова.
Васе стало страшно, и он, перепрыгивая через ступеньки, бросился вниз по лестнице.
II. БЕГСТВО
На следующее утро все было как будто тихо. Иван Григорьевич с Васей вышли за ворота и долго прислушивались, но стрельбы не было слышно. Над Москвой нависла какая-то страшная тишина, не предвещавшая, впрочем, ничего доброго.
Иван Григорьевич и Вася прошли по безлюдным переулкам и вышли к Смоленскому бульвару. Редкие прохожие, попадавшиеся им навстречу, тревожно оглядывались по сторонам. В руках они тащили какие-то свертки и мешки, очевидно запасались провизией, ибо по городу разнесся слух, что лавки не будут торговать несколько дней. Один из этих прохожих, худой мужчина с испуганным лицом, остановил Ивана Григорьевича и спросил его: