— Буренка мычит. Должно, отелилась.
Семен Палыч вышел и скоро вернулся в избу, торжественно неся на руках мокрого, вылизанного материнским языком новорожденного телка.
— Ну что, Сема? — шепотом спросила Татьяна Антоновна. — Бычок аль телочка?
— Телочка, — ответил Семен Палыч, складывая еще не стоящего на ножках телка в угол у печки.
— Ну, слава Богу, — обрадовалась Татьяна Антоновна.
Телок надолго стал нашим сожителем. Он стучал копытцами неокрепших ножек по половицам, требовательно мычал, доверчиво глядя на людей подернутыми молочной пленкой глазами, тянул, сопя, парное молоко и ходил под себя на соломенную подстилку, заполняя всю избу прелым едким запахом коровьего хлева. Семен Палыч всегда за работой, всегда озабочен и сурово-серьезен, почти не смеется и не улыбается.
— Ну, за энтой мордвой не угоняшься. Вот каки до работы жадные, — отзываются о нем соседи.
Я спросил Семена Палыча, почему его называют мордвой.
— А хто их знат. Сказывают, отцов дед пришел сюда из мордовской деревни. Да, может, брешут. У нас в деревне, известно, как заладят, так и пойдет. И мово отца мордвой звали, и меня зовут, и детей моих звать будут!..
Чувствуется, что все хозяйство держится только неустанным, напряженным трудом, мелким копеечным расчетом, недосыпом, недоедом.