Какое счастье, что при входе на собрание я не расписался под номером 62, а только обвел последнюю, шестьдесят первую подпись военмора Комарова! Иначе, пожалуй...
В комнату вошла оживленная, пахнущая духами и морозом, только что вернувшаяся из поездки по городу Эльга.
— Что вы тут корпите над бумагой? Написали новые стихи?
И она наклонилась к столу через мое плечо, касаясь моей щеки завитками волос.
Но увидев заголовок списка, отпрянула, лицо ее побелело, расширенные глаза остановились, и из потемневших лиловых губ вырвался сдавленный вопль. Закрыв уши руками, она упала на диван и забилась в истерике.
— Что такое? Что... что ты с ней сделал? — закричал на меня вбежавший Гумилев.
— Бумага... у него в руке... список... в огонь... в огонь... — прорыдала судорожным хохотом Эльга.
— Брось, брось сейчас же эту бумагу в огонь! Голос у Гумилева спокойный, но лицо его тоже побелело и губы дрожат.
Я бросил бумагу в камин. Пламя не сразу, пошипев, медленно охватывает ее и пожирает.
— Помешай кочергой!