– Ну и нахал! Обязательно расскажу об этом прелестной мадам Грегуар!
– Слушай дальше!.. В сумерках я блуждал по городу и увидел Дурного Жана, он выходил из приюта для прокаженных. Знаешь, он ведь обязан мне жизнью… В прошлом году я вытащил его из Сены. Он чуть не утонул… С той поры он всегда почтительно приветствует меня издали. А тут Жан подошел ко мне и взял за руки. Меня удивил его поступок. Я взглянул на него и увидел, что он плачет… Отчего? От радости, сказал он мне… Он очень рад, что встретил меня. И тут же отошел, чуть ли не бегом. Радость Дурного Жана подействовала на меня, словно отравленное вино…
Манфред остановился, чтобы перевести дыхание… Он протянул ладонь к темным теням за окном.
– О Париж! Бесчестный, преступный Париж! Шлюхи и соблазнительницы попирают здесь сердца! Париж, ты наскучил мне, ты уморил меня своими домами, улицами, людьми, лживыми девчонками, вороватыми, бесстыдными, циничными, соглашающимися отдаться любому, кто больше заплатит… А если этот покупатель король…
Манфред схватил бутылку и с силой швырнул ее о стену, после чего внезапное бешенство его угасло, словно что-то разбилось в его душе подобно разлетевшейся на тысячи осколков бутылке…
Лантене смотрел на друга с жалостливым сочувствием. Сострадание к другу охватило его, и он решился на жертву, перед которой несколько дней отступал его мягкий характер.
– Не так уж и серьезна твоя болезнь, – он постарался выговорить это с легкой небрежностью, – а лекарство в твоих руках… Париж тебе надоел? Но ведь мир так велик…
– О чем ты? – вздрогнул Манфред.
– Ты ведь свободен, брат! Незнакомый мир откроется перед тобой! У тебя есть добрый конь и надежная шпага… В Европе не стихает шум сражений… Повсюду можно найти овец, которых надо защитить от волков, и… может быть… тебя это позабавит…
Голос Лантене задрожал, Манфред зарыдал.