– Объяснитесь, прошу вас, – сказал Манфред, удивленный горечью, которая сквозила в голосе Трибуле.
– Господа, – ответил с печальной улыбкой шут, – если я оказался в тот день в кабинете короля, то это потому, что мои функции требовали моего ежедневного присутствия там.
Он немного помедлил, с едва заметным колебанием, а потом очень спокойно добавил:
– Я, господа, королевский шут.
– Трибуле! – одновременно вскрикнули оба молодых человека.
Вопреки собственным их желаниям, в этих восклицаниях звучали тона любопытства и антипатии.
– Да, – Трибуле вскинул голову, – это имя стало синонимом низости и злобы… Не отрицайте, молодые люди, что это имя вас испугало, и вы, верно, сказали: себе в эту минуту: «Вот этот мерзкий шут, который, дабы рассмешить своего короля, не погнушается отравить своими стрелами целую толпу живых существ»… Увы, господа! Вы не знаете, сколько неведомой миру боли содержится в моем горьком смехе.
– Мы не осуждаем вас, – мягко сказал Лантене.
Трибуле покачал головой и повернулся к Манфреду.
– Успокойтесь, – улыбнулся он. – Только что я назвал себя «отцом Жилет». Это – лишь фигура речи. В действительности я в течение многих лет обращал на нее все чувства, какие скопились в моем сердце. Жилет – не моя дочь…