– Его попытка не потянула бы на процесс, – живо возразил король, надеясь успокоить Рабле. – Но остается обвинение в ереси. Я дам приказ. Вы согласны, дорогой мэтр? Клянусь вам.
– Ваше Величество на самом деле великодушен, – продолжал ученый, все еще охваченный возмущением. – Остается только одно обвинение, но оно может отправить Доле на костер! Эх, сир, сир! Вы хотите, чтобы когда-нибудь история рассказала, как победитель при Мариньяно был побежден каким-то Лойолой!.. Потому что не мы платим за слова, сир! Это Лойола заставил вас принести в жертву Доле! Вы боитесь, что жалкий монах поссорит вас со Святейшим престолом. Сир, разве вы хотели бы, чтобы о вас говорили как о трусе?
Король сжал кулаки, удерживаясь от вспышки гнева.
Но он одумался, вспомнив, что Рабле держит в своих руках его жизнь. И потом, король, возмутившийся обвинением в трусости, которое запросто бросил ему в лицо красноречивый ученый, король действительно боялся…
– Мэтр, – сказал он с вымученной улыбкой, – опомнитесь… Мне кажется, вы переходите грань допустимого.
– Простите, сир! – всё еще не успокоился Рабле. – Вините в этом мои чувства, мою боль.
А боль эта была, действительно, была очень сильной, и Рабле в этот момент даже беззвучно заплакал. Король отвернулся. Мрачное лицо Лойолы возникло перед ним.
– Подождите! – внезапно сказал король.
– Сир! – взмолился Рабле. – Последуйте за порывом вашего великодушного сердца.
Король быстро вышел в соседнюю комнату, где постоянно дежурили Басиньяк и несколько сеньоров. Там находился и главный прево.