Едва Ги де Шабо де Жарнак оказался подле Дианы де Пуатье, мадам начала беседу с ним.

А теперь вернемся к Франсуа Рабле… Расставшись с королем, он пошел в лабораторию, которую ему приготовили. Рабле убедил себя забыть свою боль и безнадежность, он укротил свое возмущение и попытался обрести спокойствие ученого, который готовится заняться решением трудной проблемы.

И только когда он полностью овладел собой, своим ясным разумом, он тихо проговорил:

– В своих руках я держу жизнь этого короля. Если я захочу и не найду спасительного средства, король умрет… Да! Но я же не убийца… Раз такое лекарство возможно, мой долг – найти его.

Итак, Рабле принялся за работу. Он был скрупулезен: делал записи, листал книги, дозировал порошки и жидкости… Около одиннадцати часов он услышал большой шум в Лувре, но, весь ушедший в свою работу, он не обратил на эти звуки особого внимания.

Он продолжал свои операции спокойно и не спеша, как скрупулезный лаборант, и на его лице невозможно было уловить даже следа каких-либо эмоций, бушевавших в его груди. В два часа ночи он добавил в горячую каминную золу эликсиры и порошки, которые он подготовил заранее. Результаты своих трудов он перелил в склянку объемом около полупинты [Пинта – по-видимому, речь идет о парижской пинте, средневековой мере жидкостей. Она равнялась примерно 930 мл, то есть флакон с лекарством содержал примерно 460 мл жидкости. (Примеч. перев.)]. Полученная жидкость была бурого цвета, с виду походившая на сироп. На бутылку он наклеил квадратик с надписью:

«Лекарство, приготовленное Франсуа Рабле, доктором, для Е.В. короля».

Бутылку эту Рабле поставил на видном месте посередине стола.

Потом он опустился на стул и принялся размышлять, закрыв лицо руками. Какие мысли кружились в тот момент в его голове, под шишковатым лбом, казалось, излучавшим разум? Без сомнения, его ум постепенно восходил к заоблачным вершинам прощения грешников, последнего слова человеческой мудрости. Он простил тому, кого вовсе не хотел прощать. Он вознесся выше чувства дружбы, овладев страстями своей души, после чего, поразмышляв еще немного, взял перо и написал следующие строки:

«Сир,