Франциск внимательно посмотрел на Трибуле. Во взгляде его читалось затаенное сочувствие, которое, возможно, правильнее было бы назвать ревностью или обиженной гордостью… Несколько минут король хранил молчание, тогда как Трибуле смотрел на него со всё возрастающей тревогой.
Наконец король остановился перед шутом и сказал ледяным, полным презрения голосом:
– Ну, хорошо… Можешь надевать свою ливрею…
Вот и всё, что нашелся сказать Франциск в ответ на отцовскую исповедь.
Трибуле не шевельнулся.
– Ты слышал меня, шут?
– Сир! Это вы не расслышали крик моего сердца! Разве я не дал вам понять, что в Жилет заключена вся моя жизнь?
– Шут! Я тебе прощаю прикосновения к королевской дочери, пусть и совершенные одними кончиками пальцев… Ты ничего не знал про ее происхождение… Но теперь с этим покончено!.. Жилет больше нет… Отныне тебе не дано права поднимать взгляд на новую герцогиню… де Фонтенбло! Тебе запрещаю даже словом с нею перекинуться! Иначе тебе головы не сносить.
– Сир! – сумел выдавить из себя Трибуле. – Это невозможно.
– Хватит!.. Даже памятью не смей касаться прошедшего!