Васька поднялся и ушел. А я постоял минуту в раздумье и прошелся по двору, мысленно прощаясь с постройками, так знакомыми мне. Взял в карман десять патронных гильз, пуговицу со звездой и перочинный нож германца.
Подкравшись к окну землянки, я заглянул в него, чтобы последний раз посмотреть на тетку Матрену и Анисима Ивановича, так заботливо приютивших меня, когда я стал сиротой.
Дядя Митяй надевал Ваське через голову нищенскую суму.
— А ежели поймают, говори — к тетке на рудник идешь. Скажи — милостыню в городе собирал. Пойдешь сперва по-над карьером, потом влево свернешь, к водокачке, а там — по Дурной балке. Старайся, чтоб не приметили.
— Ты потише, Васечка, — вытирая слезы, проговорила тетка Матрена. — Не беги, если кликнут; не дерись.
— Будь вроде как непонятливый, — добавил Анисим Иванович. — Да вертайся поскорей. Отцу без тебя трудно, да и мать убиваться будет, сам знаешь.
Васька молча собирал в сумку куски макухи.
Дядя Митяй одернул гимнастерку и подошел к столу.
— Ну, старина, — сказал он и обнял Анисима Ивановича, — прощевай!
Они поцеловались. Потом дядя Митяй попрощался с теткой Матреной, поднял руку и уже в дверях крикнул: