— Так, сверху напиши: «О колхозном саде золотковской артели». Крупно пиши. Написал? Хорошо! А теперь дальше… — И, закрыв глаза, Андрей Егорович стал диктовать: «Сад наш самый большой в районе. В нём пятьдесят сортов одних яблонь. И беречь его надо, как золотой фонд садоводства. Саженцы нашего питомника не боятся суровых зим. Это письмо передайте садоводу, которому вы поручите сад… Садовод должен быть опытным. И обязательно в первую очередь он должен сделать вот что». Написал?
Андрей Егорович открыл глаза и увидел, что Павлик сидит за столом и совсем не пишет, а смотрит куда-то в окно.
— Ты что, парень?
— Ничего… Это я так…
— Так ли? Ну, тогда давай продолжать. Так на чём ты там остановился? Так вот, пиши дальше: «Первое: по опытному участку…»
— По опытному участку, — повторил Павлик и, не выдержав, рванулся к двери.
Андрей Егорович, превозмогая боль, присел и крикнул:
— Куда? А ну вернись! Ты что это?
И Андрей Егорович умолк. Сдвинув брови, взглянул он долгим, пристальным взглядом на подошедшего Павлика, потом откинулся на подушку и молча уставился в раскрытое окно. Там, над серебристыми ивами, в голубом летнем небе плыли лёгкие белые облака; и, провожая их, он подумал о том, как смешно, что от него скрывают всю серьёзность предстоящей операции. Ведь он же не ребёнок и отлично понимает, какая угрожает ему опасность. И всё же скрывают… Даже Павлику не велели говорить. А зачем? Ведь всё ясно! Разве стали бы вызывать профессора хирурга, не будь операция очень опасной? А его вызвали! Об этом ему рано утром сказал сам Георгий Антонович. Доктор, видимо, думает, что его больные не очень догадливые люди… А может быть, хотел подготовить? Но главное не в этом. Пусть от него скрывают опасность, пусть. Но кто Павлику рассказал обо всём? Парень сам не свой. А ему поправляться надо… И Андрей Егорович, повернувшись к мальчику, спросил:
— Тебе что про мою болезнь говорили?