Очередь была за нами. Легко сказать — а женщины! Мисс Ада стояла неподвижно, точно окаменев с широко раскрытыми глазами, г-жа Лувэ рыдала, ломая руки и повторяя: «Ах! Зачем, зачем я оставила Францию!», мадемуазель Рэзон умоляла то меня, то Пижона убить ее поскорее…
— Пижон, — сказал я, — пора, нельзя медлить… Он бросил на меня отчаянный взгляд. Я видел, что он не в силах поднять руку на свою возлюбленную.
— Ну, несчастный, — крикнул я, — разве вы хотите, чтобы ее разняли по суставам или сожгли на медленном огне?
— Нет, нет, вы правы, — простонал он, — но… я не могу!
— Так я могу, я! Я мастерски убиваю других. Разве я не расстрелял своих соотечественников над Франкфуртом? Разве я не прикончил г. Дюбуа? Я мастер убивать себе подобных. Это моя специальность. У меня шесть пуль: с кого начинать?
Не понимаю, как такая грубая и вовсе не соответствующая моему характеру речь могла вырваться из моих уст при подобных обстоятельствах… Как бы то ни было, из-за наших колебаний мы пропустили удобную минуту. Толпа китайцев ринулась на нас, револьвер был выбит из моих рук, четверо дюжих молодцов повалили меня на землю. Я слышал отчаянные крики женщин, видел как их увели, так же как доктора и Пижона. Затем на меня надели колодку — тяжелую квадратную доску с отверстиями для головы и для рук — и в таком виде повели куда-то, подгоняя ударами прикладов. После пятиминутной ходьбы я очутился, весь избитый, в грязной вонючей палатке. Тут с меня сняли колодку и связали мне ноги крепкой веревкой. Затем мне откинули голову назад и разжали рот, — один из китайцев принялся набивать его вареным рисом, а другой лил воду из кружки, чтобы облегчить и ускорить глотание. Все это сопровождалось криками и говором; так они кормили меня, чтобы сохранить для казни.
Наконец, я остался один, на грязной земле, связанный и беспомощный.
Нет надобности, я думаю, говорить о моем душевном состоянии. Я был раздавлен, уничтожен. Обрывки мыслей кружились в моей голове без связи, без последовательности; воображение то воскрешало картины прошлого, то рисовало сцены предстоящих пыток и казней, эгоистический страх за свою шкуру сменялся сожалением о моих злополучных товарищах, 6 мисс Аде и ее подругах — я с содроганием представлял себе, что они теперь чувствуют, меня грызла мысль о собственном малодушии Так легко было предупредить весь этот кошмар…
Я провалялся всю ночь, не смыкая глаз. Утром меня опять накормили тем же варварским способом, затем развязали, надели колодку и повели на место казни, как я думал.
Тут я имел утешение — если можно говорить об утешении при подобных обстоятельствах! — встретить своих товарищей по несчастью, тоже в колодках. Лица их были не лучше, чем у мертвецов. Пижон казался совершенно убитым. Бедный малый страдал не только за себя, но еще больше за мисс Аду, на которую глядел с невыразимой тоской. Но ее лицо поразило меня выражением спокойной решимости Кажется, она мужественнее всех нас переносила несчастье.