Но нас увели. Не помню, как я добрел до своей палатки. Ужасный крик преследовал меня. Наконец, он стал ослабевать и мало-помалу затих.
Не знаю, сколько времени прошло с момента казни, когда ко мне явился Ванг Чао с Пижоном и предложил пройтись по лагерю. Признаюсь, мне было совсем не до того: я был совершенно подавлен впечатлением казни.
— Не думайте об этом, — сказал офицер. — В вашем распоряжении день, два, три, может быть неделя или больше — это все-таки кое-что. Пользуйтесь ими; зачем терять то немногое, что имеешь? Carpe diem, как говорит древний поэт. О казни будете думать, когда придет ваша очередь.
У меня мороз пробежал по коже.
Мы пошли осматривать лагерь. Наш любезный спутник познакомил нас с корреспондентами: они приняли нас очень учтиво, пригласили к чаю, расспрашивали о парижских литературных нравах. Они сообщили мне, что нас казнят по прибытии в Москву вместе с другими пленниками, что казни будут длиться целую неделю, что выбор их чрезвычайно разнообразный, так что зрелище будет интересное.
— Вы, вероятно, увидите значительную часть его, прежде чем очередь дойдет до вас, — сказал мне сиамский корреспондент, любезно осклабившись.
Все они бывали в Европе, говорили на главных европейских языках, цитировали классиков и новых поэтов не хуже Ванг Чао. Я не мог понять этого совмещения европейской культуры с отношением к казням и пыткам, как «интересному зрелищу». Вообще, это милое общество нисколько не облегчило меня и я был рад вернуться в свою палатку. Прощаясь со мной, Ванг Чао сказал мне вполголоса:
— Мне очень нравится мисс Ада, сударь. Если она желает стать моей женой, то ей стоит только слово сказать… И я спасу ее.
Я был так измучен событиями дня, что даже не изумился его словам, почти не сообразил их значения. Только под утро, очнувшись от тяжелого забытья, я осмыслил его предложение.
— Что же? — подумал я. — Это все-таки лучше мучительной казни. Конечно, выйти за китайца — не очень лестно… Но за неимением другого выхода…