Но я оправился. Та ли, другая ли казнь, во всяком случае она будет мучительной, иного я ждать не могу.
Я не хотел показаться малодушным моим палачам, и с наружным спокойствием принялся за работу Когда яма была глубиной мне по шею, меня остановили и заставили выйти из нее. Пижон уже кончил свою.
По-видимому, нашей казни придавалось какое-то особое важное значение. Послышались звуки труб и, мы увидели маршалов трех китайских армий. Окруженные свитой они поднялись на помост перед нашими могилами и уселись на нем в ожидании зрелища.
«Трое завоевателей Европы, собиравшиеся любоваться казнью сотрудников „2000 года“ — какая реклама для газеты», — подумал бы г. Дюбуа, если б был жив.
Опять дикая мысль! Как могла она явиться у меня в такую минуту?
Перед эстрадой на невысоком эшафоте помещался деревянный станок.
Вскоре я узнал его назначение. Трое помощников палача схватили Пижона, сорвали с него женское платье, в которое он оделся, чтобы заменить мисс Аду, втащили нагого на эшафот и растянули на станке ничком, привязав к нему за руки и за ноги.
Затем палач принялся за свою гнусную работу. Он взмахнул огромной бритвой и выкроил из тела моего несчастного друга ремень длинной в тридцать сантиметров.
Судорожная дрожь пробежала по телу Пижона; деревянная заклепка во рту мешала ему кричать.
Палач выкраивал ремень за ремнем, бросая их собакам — двум отвратительным жирным мопсам, жадно чавкавшим окровавленными лохмотьями.