Мне досталось место между двумя роттердамскими арматорами, родственниками г-жи Вандеркуйп, говорившими только по-голландски. Естественно, что наша беседа отличалась лаконизмом. Иногда тот или другой из моих соседей указывал на свою тарелку и произносил одобрительным тоном.
— Bien! Bien!
На что я отвечал тоном глубокого убеждения:
— О, да!
Затем мы погружались в безмолвие.
Но я был рад этому. Это молчание давало мне возможность возвращаться к моему сну, припоминать недавно пережитые события. Я видел за столом, в веселой толпе гостей, участников недавних ужасов. Я видел г-жу Лувэ и мадмуазель Резон, замученных на Красной Площади, и удивлялся, как могут они смеяться так весело; мне казалось, что воспоминание о жестокой пытке должно навсегда согнать улыбку с их уст! Я видел генерала Страугберга, убитого при Туксоне; аугсбургского бургомистра, сдававшего город аэрадмиралу Рапо; добродушного Лаглэва, погибшего при взрыве плотины, и многих других участников кровавой драмы… Случайно я встретился глазами с Пижоном; он смотрел на меня с беспокойством и, поймав, мой взгляд, приложил палец ко лбу Я понял: он догадался о моем состоянии и напоминает мне о необходимости взять себя в руки.
Я встряхнулся, стараясь отогнать наваждение.
Наступил неизбежный момент тостов. Очередь дошла до меня: я должен был сказать несколько слов, как представитель печати.
Я встал с бокалом шампанского, но едва я произнес обычное:
Милостивые Государыни и Милостивые Государи! — как странное явление омрачило для меня этот праздник. В глубине залы я увидел голубоватое облако, среди которого пылали, точно грозное предостережение на Валтасаровском пире, слова. «War Insanes Asylum» убежище военных сумасшедших.