Здесь сам Радищев достаточно убедительно показывает, чем, какими методами были вызваны эти «признания» во время допроса. Под ударами розог, запугивания смертной казнью, Радищев, подобно Галилею не мог говорить другими «глаголами», кроме «глаголов» полицейско-самодержавной инквизиции. Он произносил эти патриотические признания и покаяния «вопреки здравого рассудка» и это он чувствовал ясно тогда, как и год спустя.
В том же письме Радищев говорит Воронцову, что он «почел бы благодеянием в своем положении, если бы ему позволено было отлучаться от места ссылки для изучения естественных богатств Сибири. Причина сему единственное научение»… Свидетели моих мыслей будут небо и земля; а тот кто зрит в сердца тот знает, что я, чем быть бы мог и что буду».
Здесь Радищев опять подчеркивает ту мысль, что не только не отказался от своих взглядов, но что один бог (а не чиновники из уголовной палаты) может оценить достойно его выступление, духовные силы и «способности».
Но тем не менее на суде он кается, просит помилования.
Мы знаем, что духовные силы и мужество вождям, томящимся в тюрьмах, дает широкое сочувствие и активная поддержка того класса, интересы которого они защищают и который за стенами тюрьмы продолжает свою борьбу. Эта уверенность в победе дала возможность Степану Шаумяну под дулом винтовки мужественно воскликнуть: «Мы умираем за дело коммунизма — проклятье злодеям!». Эта же уверенность дает духовные силы тысячам, революционеров, томящимся в застенках капиталистических тюрем. Уверенные в победе, окруженные вниманием и активной поддержкой трудящихся масс, они стойко и мужественно переносят страдания.
Как мы уже выяснили выше, ничего похожего на такое сочувствие и поддержку со стороны порабощенного крестьянства Радищев не встречал, равно как и со стороны буржуазии и «просвещенного» дворянства.
В этом кроется коренная причина его растерянности и покаяния на суде. Удивительней всего то, что Радищев сам великолепно понимал весь трагизм своего положения. В Сибири он глубоко продумал причины своего поражения и пришел к выводам, которые поражают своей правдивостью. Для успеха в борьбе нужны были «поборствующие обстоятельства».
А без того, — говорит он, — Иоанн Гус издыхает во пламени, Галилей влечется в темницу, друг ваш в Илимск заточается».
Между тем, реальные?обстоятельства» того времени прямо-таки препятствовали Радищеву. Отсюда то трагическое чувство одиночества, которое ощутил Радищев с болезненной остротой в каземате Петропавловской крепости. «Я чувствую, я один — писал он в письме к Шешковскому. — О лютое чувствование! Тысячекратно сердце мое преломляется и скорбь становится не изобразимою!»
Но не отказавшись от своих идей, Радищев после ссылки все же переменил свою тактику борьбы и значительно растерял былой юношеский задор, пыл и страсть.