— Да.
Он замолчал.
— Не совладать им одним, не совладать… На меня люди скажут! — стал выговаривать он, словно в бреду, смотря неподвижно в потолок. — Пока жив — ничего, а умер… всяко бывает, всяко… Не совладать им одним… До суда доведут… А суд — все людской суд, не божий… Ты тут, что ли, Миколаич? — спросил он.
— Здесь, Абрам Матвеич, здесь.
— Ты что ж меня Авраамом-то ноне не зовешь? Давно уж что-то не звал… А и по деревне уж твое прозванье пошло.
— Разве нравится тебе?
— Недостоин, — проговорил он, помолчав, и затем смолк совсем.
Я положил написанную черновую завещания ему под изголовье и вышел.
На следующий день погода разведрилась. Осеннее солнце было ярко, но холодно. В свежем, прозрачном воздухе медленно плыли серебряные нити паутинника. Словно какая-то сила невольно тянула вон из дома, на волю, на простор. Мне хотелось воспользоваться последними хорошими днями своего деревенского житья, и я собрался на охоту. Хотя поднялся я утром очень рано, однако на половине деда Абрама было уже сильное оживление — говорили громко, крупно, хлопали особенно сильно дверями. Я сначала подумал, не умер ли дед. Но строгий час смерти невольно сокращает и смиряет даже самых сильных хищников… Когда я вошел во двор умываться, встретившаяся мне Маланья Федоровна не только обычно не приветствовала меня льстивым приветствием, но как-то особенно сердито шмыгнула мимо меня. Самовар принес мне Антон, как и всегда, благодушно-молчаливо улыбавшийся.
— Ну, что дед? — спросил я.