– В четыре? – Колосьин посмотрел на часы. – Да, я буду в свое время; я успею кончить все.
И, вынув из-под мышек кожаную фуражку, которую он все время держал там, пригласил исправника следовать за ним и скорою походкой вошел в дверь, как уходит занятый доктор-практик с консультации.
Исправник тоже поднялся, отдуваясь, застегнул китель, сунул мундштук в карман широких синих шаровар и сделал нам любезный поклон, шаркнув по-военному ногой.
– В четыре часа будем иметь удовольствие видеться?
– Конечно, – сказала Лизавета Николаевна.
Все это время я не имел случая вглядеться хорошенько в лицо Морозова, но теперь, когда он сел, словно разбитый, в угол дивана, – я удивился: так изменился он за последнюю неделю. Добродушие на его лице сменилось какою-то досадливою грустью; глаза смотрели скучно; во всем в нем чуялось раздражение.
– Ну, что, Петя, как показался тебе теперь Колосьин? Мы давно уж его не видали? – спросила Лизавета Николаевна.
– Как же он мне может иначе показаться? Все та же самодовольная скотина! – проговорил Морозов и раздраженно повернулся в углу дивана.
Лизавета Николаевна взглянула на меня и грустно пожала плечами. Все молчали.
– Вот они, – заговорила опять Лизавета Николаевна, показывая на меня, – принесли две любопытные новости…