— Чего-о?! — грозно привстав с места, спросил Пугачёв, словно загораживая собой сына.
— Отпустите, ваше величество, Трофима Емельяновича к матери, — сказал до того молчавший старший Почиталин.
— Во-он до кого добрались?! — еле сдержавшись, произнёс Пугачёв.
— К матери ж, не к кому! — вмешался Лысов. — Видано ль дело — дитя на войне держать! Ненароком и пуля сгубить его может, — добавил он с каким-то особым значением.
— Грозишь? — спросил Пугачёв.
— Голова моя с плеч! Чем грозить?! Все в вашей воле ходим! — нахально сказал Лысов. — Да что тебе за корысть, государь-надёжа, от казачонка?!
— Пустили бы, — поддержал Кожевников. — Сами бы его проводили, надёжного человека пошлём.
Казаки наступали со всех сторон. Пугачёв удивился. О большом деле, о снятии с Оренбурга осады, они не спорили, а о Трушке вдруг завели спор, словно то был большой военный вопрос… Пугачёв поглядел на них. Они напоминали ему стаю волков, окружившую однажды его в пустой, безлюдной степи… Их было одиннадцать штук, и он справился с ними, а этих меньше десятка… «Ужель не справлюсь?» — подумал он про себя.
— Чем в вашем стаде Трушку держать — и пустил бы, рад бы, — сказал Пугачёв. — Да боюсь. Любовь я ему оказал, а вы злы: кого люблю, на того у вас зубы…
— Напраслину говоришь, государь-надёжа! Кто тебе люб, того мы все любим, — возразил Коновалов с поклоном.