— Сержанта Кармицкого вы полюбили, да с камнем и в воду! — прямо сказал Пугачёв. — Я вам про то смолчал. А Лизу, Лизу Харлову за что убили?
— Что комендантская дочка на ласку к дворянам тебя склоняла, — вступился Лысов.
Пугачёв шагнул на него. Всегда растрёпанный, вызывающий, Лысов был особенно дерзок сегодня.
— Врёшь! Не за то! Любовь мою к ней увидали!.. — выкрикнул Пугачёв, брызжа слюной Лысову в лицо.
— Что ты, надёжа! Да ты оженись. Гляди, как мы все государыню новую станем любить, — сладенько сказал старик Почиталин, льстиво и вкрадчиво кланяясь.
— Слыхал и про то! — оборвал его Пугачёв. — С царём породниться хотите. Невесту смотрите из своих… Ан я женат! Не татарин — в двубрачье вступать!.. И Трушка вам оттого противен, что про семью свою лучше с ним помню… Не уступлю!
— Воля царская! — заметил Кожевников.
— Во-оля, во-оля! — передразнил Пугачёв. — Ванька Зарубин пьян пролежал и войско впустил в Оренбурх. Проспал… Повесить за то! Да ваш он, ваш, ваш, собака!.. Вот воля моя!.. — в исступлении рычал Пугачёв.
Чика Зарубин, испуганный, побледнел. Он понимал лучше Пугачёва, в чём дело: он знал, что коллегия пришла к Пугачёву с торгом, что дело было вовсе не в Трушке, а в том, чтобы противопоставить свою уступку уступке со стороны «царя» и порешить дело миром. Если Пугачёв станет настаивать на оставлении Трушки — сдать ему эту позицию, выиграв стратегический ход и добившись его согласия на снятие с Оренбурга осады и отступление на Яик.
— Помилуй, надёжа-царь, с кем не бывает, что пьян! — взмолился Чика Зарубин.